Национальная реакция. Первые фашисты в Италии.

"С начала 19 года началось какое-то светопреставление... Все говорило о революции, и на самом деле революции было обеспечено большинство; сами противники были готовы примириться с ней... Но революция не побеждала, не осуществлялась... Итальянский пролетариат, казалось, ожидал повторения чудес Иерихона, - а именно гибели буржуазной Бастилии, т.е. капиталистического государства, лишь от действия распеваемых революционных гимнов и развевающихся красных знамен".

Так отзывается об этой эпохе в своей книге "Превентивная революция" анархист Фабри.<<27>> В известной степени он прав: внутри самих социалистов большевистский метод прямого действия не получил признания. На решающем конгрессе в Ливорно большинство партии во главе с лучшими ее силами оказалось против коммунистов. Реформисты победили, коммунисты очутились за бортом партии, Турати торжествовал.

Но торжествовал не только Турати. Можно сказать, что к этому времени относится начало общего революционного отлива, падения революционной температуры. Соглашение 19 сентября - ловкий маневр Джиолитти - нанесло непоправимый удар делу революции. И правительство, и буржуазия, и антибольшевистские круги интеллигенции получили благотворную передышку. Им представлялась возможность ее использовать для усвоения преподанных уроков и собирания сил.

Реакция наблюдалась и в деревне, среди наиболее хозяйственных элементов крестьянства, и среди различных слоев городского населения. Лидеры правых социалистов приняли меры для широкого развенчания русского мифа. Д'Арагона опубликовал подробные отчеты двух делегатов организации металлистов, ездивших в Россию. Отчеты отражали документально грустную русскую жизнь и страшные разрушения, учиненные в России социальной революцией: ведь это шел холодный, голодный и кровавый 20-й год! Печальная повесть свидетелей о бедствиях русского народа производила сильное впечатление на рабочие массы. Экстремисты посильно возражали, но не могли все же рассеять наступающего разочарования: страна советов мало походила на обетованную страну.

Муниципальные выборы в октябре-ноябре 1920 г. принесли уже в ряде мест успехи правым группировкам. Учитывая обстановку, предприниматели стали исподволь нарушать условия 19 сентября. Революционное наводнение неудержимо шло на убыль. Усиливались националистские, патриотические настроения. Разгоралась звезда Муссолини. Внутренние неурядицы не могли не отражаться и на международном положении Италии. Ее удельный вес падал: казалось, она обречена на роль третьеразрядной державы. Вдобавок, Версаль изолировал ее в среде самой союзной коалиции. Авантюра Д'Аннунцио раздражала против нее великие державы и распаляла вражду Югославии. Внутренние трудности отнимали у римского правительства какую бы то ни было возможность активной внешней политики. В Средиземном море устанавливалась гегемония Франции. В Адриатике спешила занять позиции Югославия. На востоке чувствовалась крепкая английская рука. Греция была охвачена противоитальянскими настроениями и мечтала о скором возврате Додеканеза.

Все это опять-таки не могло не пробуждать в итальянцах чувства оскорбленного патриотизма. Интервенционисты 1915 года - а их было немало и люди это были сильные! - горели огнем обиды и стыда. Они ненавидели правительство "отреченцев" всею ненавистью, на какую были способны. Они шли на Фиуме с Д'Аннунцио и в то же время бредили Россией Ленина, дерзко покинувшей коварных союзников! Будь социалисты более гибкими, более дальновидными, - быть может, они сумели бы использовать эти любопытные порывы. Но вместо того, чтобы привлечь к себе "окопную аристократию", они ее оттолкнули: здесь они действовали по русскому шаблону, забывая, что революция грянула в России не после победного конца войны, а в ее разгаре, после военных поражений...

Патриотическая реакция требовала выхода и оформления, дышала местью и жаждою действий - вот источник фашизма. "Фашизм - правильно отмечает Дино Гранди - является не чем иным, как продолжением интервенционализма 1914-1915 годов... Против нас и против нашей несокрушимой веры восстал тогда многообразный блок, состоявший из нейтралистов, дезертиров, демократов-пацифистов, болтающих о всемирной филантропии, флибустьеров-финансистов и социалистов-зюдекумианцев,<<28>> - Священный Союз своего рода, над которым, к счастью, одержала легко победу наша порывистая молодежь. По окончании войны наши бойцы вернулись домой, вернулись усталые, физически истощенные невероятными трудностями свершенных подвигов, но еще овеянные героическим духом военной эпопеи. Им пришлось очутиться лицом к лицу с грубой и циничной послевоенной действительностью".<<29>> "Фашизм, - пишет Горголини, - это армия нового поколения, выигравшего войну".<<30>>

23 марта 1919 года в бурлящем Милане, в маленьком зале торговой школы на площади San Sepolkro, собралось несколько десятков человек: ардити, легионеры, экс-комбатанты. Их воодушевляли чувства патриотического гнева, ненависти к союзникам, презрения к собственному правительству, воли к национально-народной революции; большинство их пришло слева - от социалистов и синдикалистов. Это были первые фашисты. Их возглавлял Муссолини. "Первых фашистов была горсточка" - вспоминал он об этом собрании через пять лет.

Они организовали "союз участников войны" для новой борьбы - Fascio di combatimento. Перед ними жив был недавний пример - Fascio di difensa nazionale, созданный депутатами жюскобутистами после Капоретто для борьбы с нейтрализмом и пацифистскими настроениями. Но еще теснее и непосредственнее их организация чувствовала себя связанной с предвоенной пропагандою Муссолини. Тот же боевой патриотизм, та же волевая устремленность, то же чутье массовой психики, уменье воодушевлять, увлекать массы. Однако теперь широким массам было не до них: гремели иные кумиры.

Фашизм 19 года выступает сразу с кричащими национально-революционными лозунгами. Муссолини старается подчеркнуть, что по-прежнему он, подобно Гарибальди, совмещает в себе националиста и революцонера-республиканца. Он выражает волю и чувства фронтовиков: "необходимо, - твердит он, - сообщить войне социальное содержание, и массы, защищавшие отечество, не только вознаградить, но и, для будущего, спаять их с нацией и ее развитием". Программа рядового фронтовика ясна: спасение нации, укрепление ее достоинства, обеспечение ее счастья и - "обеспечение героям окопов, - людям труда, - возможности воспользоваться революционными плодами революционной войны".

С этим вполне согласуются симпатии и национального пролетариата. Вот почему когда в мае 1919 под Миланом вспыхнула бурная рабочая забастовка и рабочие, захватив фабрику, подняли над нею не красный, а национальный флаг, - Popolo d'Italia демонстративно становится на сторону рабочих. Однако подзаголовок "ежедневная социалистическая газета" все же исчезает с первой страницы фашистского официоза и заменяется другим: Giornale dei combattenti e dei produttori, газета бойцов и трудящихся. Главная задача в поднятии производства - проповедует фашистский орган. Если рабочие союза смогут поднять производство, пусть занимают они место предпринимателей!

Первый съезд фашистов в Милане проходил в атмосфере вопросов внешней политики по преимуществу. Говорятся горькие слова по адресу союзников. Развертывается программа-максимум итальянского "демократического империализма". Съезд провозглашает, что национальная безопасность Италии может быть достигнута лишь путем удовлетворения ее притязаний в Альпийской области и на Адриатическом море, т.е. присоединения к ней Фиуме и Далмации. Муссолини в своей речи не жалеет красок и меньше всего хочет быть умеренным. Широкими мазками рисует он программу Великой Италии: "По нашему убеждению, - провозглашает он, - северная граница Италии должна доходить до Бреннера... Мы настаиваем на том, чтобы ее восточная граница достигала Невозо, ибо это есть естественная граница нашей родины. Мы не можем оставаться глухими к борьбе за Фиуме, мы глубоко чувствуем жизненность уз, связующих нас не только с итальянцами Зары, Рагузы, Катарро, но и с итальянцами Тессино, даже с теми итальянцами, которые не желают быть ими - с итальянцами Корсики, с итальянцами, живущими по ту сторону океана, с этой огромной семьей, которую мы хотим объединить под эгидой общей расовой гордости".

В 1919 фашистскому вождю нетрудно было проявлять заносчивость по адресу соседних держав и "настаивать" на пересмотре итальянских границ: конечно, все это говорилось прежде всего для внутреннего употребления, а не для Вильсона и Ллойд-Джорджа. Ответственны и скупы те слова, которые звучат "с властью", или, по крайней мере, с "влиянием". Муссолини же тогда только добивался влияния и только мечтал о власти. Было нечто от политического футуризма в его выступлениях, рассчитанных на привлечение внимания, на добычу сочувствия: недаром одним из ближайших его соратников состоял в те дни Маринетти, душа итальянского футуризма, поэт задора, борьбы, динамики, отваги и силы.

На парламентских выборах осенью 1919 Муссолини и Маринетти собрали в Милане всего-навсего 4,700 голосов. Конечно, это означало полный провал. "Нужно иметь мужество признать, - говорил впоследствии Муссолини, - что в течение всего 1919 года число итальянских фашистов не достигало и десяти тысяч". Груша еще не созрела. История Италии толкалась еще в социалистические ворота.

Но и сами фашисты еще не вполне нашли себя. Их предвыборная программа 1919 года содержала в себе более или менее обычные демократические требования, радикализм которых выглядывал достаточно банально. Пропорциональные выборы, женский вотум, понижение возрастного ценза, упразднение Сената, созыв Учредительного Собрания для решения вопроса о форме государственного строя, восьмичасовой рабочий день, социальное страхование, рабочий контроль, замена постоянной армии национальной милицией, конфискация военной сверхприбыли, усиленное обложение капитала, прогрессивный налог на наследства, экспроприация церковных имуществ - вот с каким багажом ехали к урнам первые фашисты.<<31>> Правда, на место Сената они предлагали создать Технический Национальный Совет труда, индустрии, торговли и т.д., но и это предложение не казалось особым новшеством: представительство интересов фигурировало, как мы знаем, и в программе пополяров. Специфически характерен для фашизма был только мажорный националистический тон, всегда ему присущий. В области экономических взаимоотношений выдвигался принцип: "сотрудничество в производстве, борьба классов в распределении". В сфере внешней политики программа требовала непременной ревизии трактатов и осуществления национальных чаяний Италии. Что касается наличной государственной власти, то она объявлялась подлежащей смещению: "режим созрел для смены, - заявил Муссолини уже на первом собрании фронтовиков, - и это мы имеем право быть его наследниками, - мы, вызвавшие страну к войне и приведшие ее к победе".

Возможно, что в 1919 Муссолини и не мог выступить иначе, как в более или менее банальной демократической тоге: "история - объяснял он сам свое поведение, - вступает в период политики масс, гипертрофии демократии; мы не можем идти наперекор этому движению". Но побить радикализмом большевиков, хотя бы и итальянских, не представлялось возможным. И Муссолини предпочитает до времени оставлять в тени вопросы внутренней политики, чтобы зато крепче налечь на мотивы патриотизма, на пафос "национального величия Италии". Здесь и только здесь, на этой возвышеннейшей позиции поля битвы людских сердец, стремился он отнять массы у социалистов. Радикализму социальному он страстно противополагал радикализм национальный, но, в отличие от националистов, на ярко прогрессивной, ультра-демократической подкладке. Он выбирал линию наименьшего сопротивления, ни на минуту не упуская из виду своей основной цели. Антидемократическая заостренность фашизма создается позже, в период его прямой, безоглядной, не на жизнь, а на смерть, борьбы с красной революцией.

Осенью 1919 Муссолини солидаризируется с Д'Аннуцио. "Фиуме, - пишет он, не жалея громких слов, - есть восстание великой пролетарки (т.е. Италии) против нового священного союза мировой плутократии. Пролетарий! Социалисты продают себя Нитти и большим банкам!". Одновременно "Пополо" выбрасывает лозунг в духе старого Гарибальди: "Фиуме или смерть". Ардити во имя Италии братаются с фашистами. Но через год, после раппальского соглашения с Югославией, когда фашизм стал уже приближаться к политической авансцене, Муссолини покидает своего беснующегося попутчика и призывает когорты свои к лояльности. "Фашизм - заявляет он - не может быть непримиримым в вопросах внешней политики. Соглашение о Фиуме и восточной границе приемлемо". Старый лозунг забыт в новой обстановке: ни Фиуме, ни смерти. Д'Аннуцио долго не мог простить фашистам этого "предательства": поэтический максимализм презирает реальные расчеты...

В области внутренней политики Муссолини держится пассивно до конца 1920 года. Мир как будто кренился влево и был насущен русским духом, революция заливала Италию. Фашизм не имел успеха, и его вождь, для успеха созданный, временами переживал припадки уныния, даже отчаяния... "Долой государство во всех его воплощениях! - писал он в один из таких припадков, весною 20 года. - Государство вчерашнего дня, сегодняшнего, завтрашнего. Государство буржуазное, государство социалистическое. Нам, верным умирающему индивидуализму, остается для печального настоящего и темного будущего лишь абсурдная, быть может, но зато утешительная религия Анархии".

Трудно себе представить нечто более чуждое и противоположное фашистской идеологии, нежели эти строки! Трудно даже поверить, что они принадлежат перу того Муссолини, который, придя к власти, не устает повторять боевой клич этатизма: "все для государства, ничего против государства, ничего вне государства!"...

В месяцы захвата фабрик фашизм нейтрален: он не решается вступиться за буржуазию. "Пополо" приветствует рабочий контроль, утверждая, что он - продолжение "революции, начавшейся в 1915". Красные штурмуют муниципалитеты; - фашизм опять безмолвствует. Бурлит взбудораженная деревня, - фашизм выжидает.

Что делал Муссолини? - Он ничего не делал, ни к чему не призывал. "Я даже готов спросить себя - пишет Камбо, - уж не взирал ли сочувственно на коммунистический задор его революционный и подвижный ум, полный воли к действию и жажды власти, и уж не казалось ли ему, что голова его могла весьма подойти этом движению, столь страдавему от отсутствия головы?"...<<32>> Не будем углублять рискованного предположения почтенного испанского автора. Но во всяком случае остается бесспорной политическая пассивность фашизма в период подъема итальянской революции.

И только тогда, когда, после сентябрьского соглашения Джиолитти, в стране начинается антисоциалистическая реакция, - фашизм быстро усиливается, расширяет круг приверженцев, обретает благоприятную среду, становится активным центром борьбы с красным движением. Убийство левыми революционными элементами популярного адвоката Джиордани в Болоньи 21 ноября 1920, всемерно использованное в агитационных целях, явилось ярким внешним толчком повсеместного оживления фашизма. "Кровь Джиордани - патетически восклицает Горголини - была божественным ферментом спасения Италии. Это убийство было каплей, переполнившей чашу. Оно обозначало собою начало великой эры фашизма". Повсюду, как грибы после дождя, вырастают отряды черных рубашек. Фашизм из маленького явления становится общеитальянским, национальным: "он растет, как снежный ком" - торжествующе пишет 25 ноября в своей газете Муссолини. О нем все говорят, он расправляет крылья. Груша созревает...

9.

Муссолини.

Фашизм исторически неразрывен с Муссолини. Будучи в достаточной мере сложной социально-политической силой, он, разумеется, не есть произвольное "изобретение" одного лица. Но редко где историческая сила находила столь яркое и полное персональное выражение, как в данном случае. Вот почему изучать фашизм нельзя, не встречаясь на каждом шагу с личностью и словами его бессменного, его единого и единственного вождя.

"Бессмысленно говорить о фашизме, не говоря о Муссолини - пишет один из внимательных исследователей вопроса. - Быть может, фашизм никогда бы не родился, никогда не достиг бы масштабов, давших ему победу, если бы не было Муссолини. Они относятся друг к другу, как художник и творение его рук".<<33>>

Правда, последняя фраза грешит известной неточностью. "Художник" обычно предполагается "свободным" в замысле, в трактовке темы и воплощении идеи. Но какая же "свобода" была дана творцу фашизма? Разве его не донимали своими условиями могущественные интересы, с которыми он связывал свои планы? И разве эти интересы не превращались в первостепенные факторы политической жизни? Разве ему не приходилось поэтому приспосабливаться, лукавить, наконец, эволюционировать? Он творил фашизм, - однако, бывало, что и фашизм давил на него, толкал в определенном направлении. Но при всем том верно, что всегда они были вместе, никогда не разлучались, верно, что путь фашизма есть путь Муссолини. "Муссолини был - судьбой" - говорит о нем Клара Цеткин.<<34>>

Фашистское движение, опирающееся на пестрые силы, вбирающее в себя разнообразные тенденции, вдохновляющееся больше чувством, нежели четкой идеей, вряд ли могло победить, не будь у него способного вождя. "Годы созревания фашизма - читаем у Преццолини - напоминают собою первые шаги колоссальной машины, еще не научившейся двигаться и передвигающейся, покачиваясь, опасным образом накреняясь, постоянно теряя равновесие; но внутри этой машины сидит редкостный механик, всегда готовый в нужную минуту повернуть руль, выехать на новую дорогу, направление которой неясно ни тем, кто снаружи, ни тем, кто внутри, и тем не менее ведущую к цели".<<35>>

Чутье масс, политическая интуиция, жажда действия и воля к власти, ловкость арривиста, организационная сноровка, живой практический ум, темперамент подлинного итальянца, сильное перо, яркая речь - этими качествами, неоценимыми в эпоху революционного кризиса, щедро наделен Муссолини. Они-то и вели его к успеху в сумрачные дни, больше всего тосковавшие по деятеле именно такого типа: "люди пасмурные, как Нитти, академичные, как Саландра, чиновные, как Джиолитти, - никогда не смогли бы осуществить эту духовную гармонию с толпой, необходимую для власти над нею и превращения ее в политическое орудие для достижения своих целей: в политике, как и на войне, все оценивается с точки зрения победы".<<36>> Не нашлось такого человека и среди левых социалистов: вероятно, не случайно...

Идеология Муссолини? - У него была хорошая политическая школа, но никогда не был он, в противоположность Ленину, живым знаменем одной определенной доктрины. Практик в нем всегда перевешивал теоретика. Если уж сравнивать его с деятелями русской революции, то скорее напоминает он Троцкого, чем Ленина. Он пережил значительную духовную революцию, психологически объяснимую, но, естественно, отнявшую у него цельность программно-политического, миросозерцательного облика. Его нельзя оценивать по его теоретическим высказываниям в данный момент: у него их было всяких немало и, вероятно, будет еще достаточно.

По справедливому замечанию Камбо, "Ленин - максимум сосредоточения в единой личности всех элементов и всех этапов революционного движения: мыслитель, формулирующий идеал, апостол, его проповедующий, вождь, доставляющий ему триумф, и правитель, воплощающий его в конкретную власть".<<37>>

Муссолини - не мыслитель, не теоретик. не идеолог, вопреки мнению многих его поклонников. Он прежде всего - "великий артист действия", подстрекаемый личным честолюбием, одаренный неутомимою волей и необычайной умственной возбудимостью. "Mussolini ist eine Urkraft" - отзывается о нем один немецкий автор.<<38>> "Между Лениным и Муссолини - развивает Камбо свою аналогию - бездна, отделяющая мир славянский от латинского, восток от запада, замкнутого мечтателя, съедаемого своим внутренним огнем, от латинянина, насыщенного воздухом и солнцем Средиземноморья, чувственного и экспансивного, живущего больше вовне, чем внутри себя... В первом господствует гордость, во втором - тщеславие. Первый будет жить неистовой жизнью, посвященной идеалу, даже и в том случае, если никто не захочет его слушать. Второй не начнет говорить, если отсутствует аудитория, не будет писать, если его не читают, не станет делать политики, не имея убеждения в близком успехе".<<39>>

Нас, русских, невольно коробят многие черты, свойственные Муссолини, "человеку Средиземноморья", одному из тех, которым хорошо сказано:

- Mediterranees, l'esthetique vous etouffe!

Большие люди нашей истории всегда бывали существенно иными. Всегда вспоминается в таких случаях противопоставление Наполеона и Кутузова у Толстого в "Войне и мире": Толстой тут проникновенно выразил русский взгляд на исторических людей. В самом деле, нельзя себе представить Кутузова или, скажем, Ленина, принимающими Мэри Пикфорд и произносящими ей заранее сочиненные эффектные фразы - специально для биографии и истории. Никогда Сперанский или Столыпин не стали бы сниматься для публики в клетке "своей любимой львицы". Никогда Петр Великий, или тот же Ленин, не написал бы такого предисловия к своей восторженной апологетической биографии, какое не задумался написать Муссолини к известной книжке Сарфатти, нарядно изданной на всевозможных языках: "я презираю всех, кто избирает меня предметом своих книг или речей - начинается это предисловие... - я часто задумывался о странной и возвышенной судьбе общественного человека... человек общества рожден для общества... с рождения он запечатлен стигмой, он морально отмечен... его трагедия звучит бесконечною гаммой... сознание, что я не принадлежу больше себе, что я - общая собственность, всеми любимый, всеми ненавидимый - это сознание приносит мне своего рода божественное опьянение, напоминающее нирвану...",<<40>> и т.д., и т.д. Да, для подобных строк о самом себе, видно, и впрямь нужны "воздух и солнце Средиземноморья". Нашей северной природе присущ иной стиль: "прекрасное должно быть величаво"...

Прочтите любую речь Муссолини: чаще всего в ней встретится вам местоимение я. Оратор словно гипнотизирует этим коротким словом и сам заворожен им. Опять-таки и здесь - какая глубокая противоположность русскому характеру! Наши "люди общества" никогда не любили и не дерзали выступать в истории "помазанниками собственной силы": во имя Божие, отечественное или народное, во имя чего-то великого и сверх-личного смиренно и просто несли они свой подвиг. И не было им ничего более органически, кровно чуждого, чем дух рекламы, эгоцентрической позы, пряного самолюбования и кокетства. И все, кто у нас был хоть немного тронут этим духом, сгасали постыдно, убиваемые мудрым народным смешком и сопровождаемые скорым общим забвением: вспомним хотя бы Кренскоо...

Но не будем строги к чужому стилю; Толстой, несомненно, был неправ, отказывая Наполеону в гении и даже чуть ли не в уме. Итальянский диктатор наших дней - вполне во вкусе романских традиций, правда, пожалуй, больше плебейского, чем аристократического оттенка, что, впрочем, и полагается для человека революции, да еще в наше ультра-демократическое время. Часто и доказательно утверждают, что он - "классический тип итальянца". И если злые языки торопятся окрестить его "Наполеоном в карманном формате", - то объективно еще не настала пора судить о подлинных пропорциях его фигуры. Что же касается внешнего облика (le style c'est l'homme), итальянская масса не находит ничего фальшивого в его жестах, манерах, повадках, в кунсткамере поз его, где встречаешь многое - вплоть до "скучающего Бога" и "разгневанного льва". Да и впрямь в этих позах нет ничего нарочито фальшивого. У каждого народа - свой культурный фасон.

Муссолини родился в 1883 году в одной из деревень Романьи, "где плодоносная земля и необузданные люди", где все полно доморощенной политикой, социалистами, республиканцами, анархистами. Он происходил из простой семьи, о чем сам не без гордости вспоминает в речи миланским рабочим 6 декабря 1922 года: "Мои предки не знатные аристократы. Они были крестьяне и работали в поле. Отец мой был кузнец, ковавший красное железо. Случалось, мальчиком я помогал отцу в его работе. Теперь мне предстоит более трудная работа. Я должен выковывать и закалять человеческие души..."

Прежде, однако, чем приступить к этому ответственному делу, ему пришлось пережить ряд предварительных жизненных этапов. Скромный труд учителя начальной школы. Потом - эмиграция в Швейцарию, бедственные будни, работа каменщика вперемежку с вовсе "воздушным состоянием". Знакомство с революционерами, в частности, с русскими эмигрантами и особенно курсистками, дружественно относившимися к "Бенитушке". Самообразование, из коего он постиг "все величие гражданских войн и всю сложность социальных проблем". Размышления, приводившие его к уразумению гераклитовской истины: "война - отец и царь всех вещей". Журнальная работа. Высылка из Швейцарии, переезд в австрийский Тироль. Журналистика в социалистической прессе. Высылка в наручниках на границу, возвращение на родину в 1910. Пятимесячная тюрьма за агитацию против африканского похода и подстрекательство к уличным выступлениям, забастовке и саботажу. Начало известности. Участие в итальянском социалистическом движении на левом фланге. Неоднократная тюрьма. Постоянные обличения партийной бюрократии и партийного оппортунизма, профессионалов социалистической болтовни, превращаемой в спекуляцию, "революционеров, не верящих в революцию, половинчатой посредственности с половинчатой совестью и полуобразованием". Выступление против министериабельных реформистов на партийном конгрессе в июле 1912: "пусть Биссолати и его спутники отправляются в Квиринал, пусть даже в Ватикан, - социалистическая партия не пойдет за ними никогда"! Редакторство "Аванти", ц. о. партии: "это был не редактор журнала, а диктатор социалистической партии" - свидетельствуют его почитатели, склонные, по-видимому, к некоторому преувеличению его роли в то время.

Круг его чтения? Определяющие влияния? - "Когда мне было 20 лет, меня приводил в восхищение Ницше, и он-то укрепил антидемократические элементы моей натуры. Прагматизм Уильяма Джемса также очень много помог мне в моей политической карьере. Он дал мне понять, что тот или другой человеческий поступок должен оцениваться скорее по своим результатам, чем на основании доктринальной базы. У Джемса я научился той вере в действие, той пылкой воле к жизни и борьбе, которой фашизм обязан значительной долей своих успехов... Но более всего я обязан Жоржу Сорелю: этот учитель синдикализма своими жесткими теориями о революционной тактике способствовал самым решительным образом выработке дисциплины, энергии и мощи фашистских когорт".<<41>> Конечно, в этих его воспоминаниях о пережитом духовном опыте уже чувствуется позднейшая фашистская ретушировка; но в основном они, по-видимому, верно передают атмосферу его интеллектуального развития. Для теоретика она, быть может, немного эклектична; но для практика теоретик - всегда немного педант. Идейная непоседливость - красная нить в биографии Муссолини. Он - постоянно в процессе, im Werden: "я вечный путник и никогда не признаю достигнутый этап последним"...

Да и вообще нет последнего этапа, неподвижного совершенства. "Если бы мир был блаженной Аркадией, было бы, конечно, отрадно отдыхать среди пастухов и нимф. Но я не вижу этой Аркадии. Даже тогда, когда водружаются великие знамена и великие принципы, - я вижу позади них интересы, ревнивые и завистливые" (речь в палате 10 февр. 1923). Отсюда - холодок скептицизма в лучах горячей романтики, трезвая практичность в опьяняющих словах и опьяняющих призывах, учет интересов в упоенных гимнах идеям...

Война. Разрыв с партией Popolo d'Italia... Весна 1915. Военная служба, фронт, ранение при случайном взрыве бомбомета 23 февраля 1917. Возвращение в Милан, в газету. Борьба с пораженчеством, пацифизмом, социалистами с "правительством национального бессилия". Мир. Первые послевоенные годы: с этими периодами мы уже знакомы.

Необходимо подчеркнуть основное и своеобразное в Муссолини: он - человек революции, человек новейшей эпохи, а не реакционер или консерватор старого банального типа. Придя слева, он сохранил методы и самый "дух" своего прошлого в своем настоящем: это не индивидуальное отступничество, а социально-историческое знамение. Клара Цеткин очень права, в одной из своих речей предостерегая от смешения фашизма с венгерской, например, реакцией. "Венгерский террор - говорила она - был местью за революцию, и основой его явилась незначительная каста феодального офицерства". Другое дело - фашизм. "Носителем фашизма является не маленькая каста, а широкие социальные слои, широкие массы, вплоть даже до самого пролетариата... С объективно-исторической точки зрения фашизм послан в наказание пролетариату за то, что он не развернул шире начатой в России революции... Тысячные массы устремились в сторону фашизма. Он стал прибежищем для всех политических бесприютных, потерявших почву под ногами, не видящих завтрашнего дня и разочарованных. То, чего тщетно ждали они от революционного класса, - пролетариата и социалистов, - стало грезиться им, как дело доблестных, сильных, решительных и мужественных элементов, вербуемых из всех классов общества... Теперь уже до самоочевидности ясно, что по своему социальному составу фашизм охватывает и такие элементы, которые могут оказаться чрезвычайно неудобными, даже опасными буржуазному обществу".<<42>>

Выступая на борьбу с революционно-социалистическим движением, Муссолини чувствовал себя в своей стихии. Он умел взять у этого движения то, что у него было наиболее привлекательно в глазах масс, и дополнить тем, чего ему не доставало: боевым патриотизмом. Оно переживало глубокую внутреннюю болезнь. Нужно было не дать ему оправиться, добить его и полностью пожать плоды победы.

Для удачного решения этой задачи, разумеется, не годились приемы узкой и тупой реакции. Патриотизм следовало согласовать с передовыми социальными идеями века, с курсом на широкие массы. Нужно было "подать" его умеючи. Это и понял фашизм. В своих речах и до, и после переворота Муссолини постоянно подчеркивает полную совместимость любви к родине с уважением к труду и признанием завоеваний социального прогресса. "Прежде всего вы итальянцы - повторяет он своим соотечественникам. - Говорю вам: прежде, чем любить французов, англичан и готтентотов, я люблю итальянцев, людей одной крови со мною, одних привычек, говорящих на моем языке, принадлежащих к одной истории. И затем, ненавидя паразитов всех стран и всех мастей, я люблю рабочих... Совсем не нужно, стремясь улучшить жизнь, предаваться интернационалистской химере. Совсем не необходимо отрицать родину нацию, ибо абсурдно еще прежде, чем преступно, отвергать собственную мать..."<<43>>

Но каким образом, какими средствами добить запнувшееся красное движение и достичь победы?

Муссолини лучше социалистов учел опыт русской революции - великий урок "массового действия", преподанный ею политикам всех стран. Он понял все значение централизованного руководства в революционные времена, всю необходимость сочетать воедино убеждение с принуждением, или, по Сорелю, "мифа" с "action directe". Осюда - военная организация политической партии с одной стороны, и широкая пропаганда, покоряющая массу, - с другой. Для пропаганды нужны лозунги, доступные и зажигающие, бьющие в сердца и, главное, попутные динамике определяющих социальных интересов эпохи. Эти лозунги нашлись у фашизма.

Да, не в старый мир, а в какой-то новый порядок, novus ordo слышался в бравурном марше восходящего движения. Меньше всего фигура Муссолини может быть названа старомодной; скорее, она сродни духу футуризма. Это типичный человек модерн. Правильно о нем говорят, что нет в нем ничего "аграрного", что он - дитя города, хотя и рожден в деревне, человек механики. завода, машины. Для старой Италии с ее ленью, солнечной истомой, макаронами, спокойной погруженностью в созерцание ушедших веков - он был как бы жестким ударом хлыста. "В Италии все делается с точки зрения вечности, и нет особой торопливости" - писал из Рима Герцен в 1847. В двадцатом веке нужно было поторапливаться - иначе пришлось бы плохо. Нужно было догонять других, - и вот из шустрого Милана явился отважный погонщик. "Италия не хочет быть только страною музеев и памятников, - крикнул он на весь мир, - она не хочет жить, подобно паразиту, рентой своего великого прошлого, - она желает собственными силами, трудом, муками и страстью выковать свое будущее счастье!" Крикнул, - и живо, грубо, с рекламой и ужимками первого политического любовника принялся за дело. Самые недостатки его - изнанка его силы и популярности: грубоватость, характерный привкус парвеню большого стиля, рисовка риском, импульсивность в суждениях, заставляющая его подчас весьма жалеть о высказанном, блеск, не всегда гармонирующий с глубиной... Но - огромный здравый смысл, уменье учиться на ошибках, чувствовать обстановку, понимать людей и людские страсти. Чувство реальности и меры, гибкость, приспособляемость: nulla dies sine linea. Друзья и недруги нередко называют его "итальянцем эпохи Возрождения", политиком склада героев Маккиавелли, причем друзья влагают в это определение одобрительный смысл, а недруги - порицательный. Сам он посвятил великому флорентинцу большую статью "Прелюдия к Макиавелли" в майском номере фашистского журнала "Иерархия" за 1924 год. Статья дышит глубочайшим уважением к заветам гениального учителя политики и проникновеннейшего знатока человеческого сердца.

10.

Элементы фашистской идеологии.

Две черты действительно роднят творца фашизма с героями вдохновений Маккиавелли: во-первых, горячий, напряженный, "почти демонический" патриотизм и, во-вторых, высокая оценка власти, иерархии, дисциплины. Вместе с тем, о Муссолини можно повторить то, что было когда-то сказано о самом авторе "Князя": "это - поэт; его муза - политика". Причудливая поэзия политики - в живописном многообразии и подвижности средств при твердой устойчивости непререкаемой цели: salus Reipublicae - suprema lex. "Я люблю родину паче души своей!" - сохранилось потомству страстное восклицание уже близящегося к смерти Макиавелли. "Amo patria mia piu dell anima".

Патриотизм - движущая страсть фашистского движения, превращенная в идею его вождем. Патриотизмом оно было вызвано к жизни, им оно победило. Великая Италия - вот вдохновенная его заповедь, его неподвижный идеал, его боевой клич. "Во имя Бога и Италии, я клянусь посвятить себя исключительно и беззаветно благу Италии" - так присягают фашисты.

Красная революция отнимала у итальянцев родину - после неслыханного национального напряжения и великой национальной победы. В этом было нечто противоестественное. Антипатриотическая доктрина не могла иметь прочного успеха в Италии, где слишком живы предания Risorgimento, где молодая государственность служила предметом понятной гордости наиболее активных элементов населения. Кроме того, в отличие от России, Италия переживала революционный натиск после удачного завершения войны; победа не могла в конце концов не постоять за себя. Лидеры социалистов не осознали своеобразия обстановки и оттолкнули от себя массы, не проявили ни бесстрашной большевистской последовательности, ни подлинного "социал-патриотизма", убедительного для средних классов. При таких условиях фашизм обозначался, согласно отзыву самих социалистов, "математическим выводом из войны" (Тревес). Муссолини нашел широкие массы у тупика и взорвал тупик бурной проповедью любви к отечеству. Классовой философии он противопоставил культ Нации, в реальной своей политике отнюдь, однако, не упуская из виду больших социальных интересов, замешанных на исторической игре.

"La Patria non si nega, si conquista". Отечество не отрицают, - его завоевывают. Таков один из любимых лозунгов фашизма. Одновременно он выражает собою и преданность отечеству, и волю к действию. Муссолини увлекал массы именно элементарностью, неотразимой общедоступностью своей программы. Это была как бы самоочевидная национальная программа, ударно провозглашенная и непреклонно осуществляемая. "Часто говорят, что у нас нет доктрины - заявлял впоследствии Муссолини. - Но я не знаю ни одного идейного и политического движения, вооруженного доктриной более солидной и лучше определенной. Перед нами бесспорные реальности: государство, которое должно быть сильным; правительство, обязанное защищаться, ибо оно защищает нацию против разрушительной работы; сотрудничество классов, уважение к религии; развитие всех национальных энергий; это - доктрина жизни".<<44>>

Конечно, всего этого еще мало для "мирового эксперимента, подобного русской революции", каковым объявил фашизм его зачинатель. Эти общие идеи недостаточно конкретны, не говоря уже о том, что они вовсе не новы. Мало объявить нацию священной и государство высшей социальной реальностью. Нужно облечь в плоть и кровь эти высокие идеи. Нужно вскрыть содержание национального культа и показать наглядно, о каком государстве идет речь. Заявляя, что "фашистские организации должны стать фашистской нацией", фашисты ставили перед собой грандиозную задачу и брали на себя несравненную ответственность.

Известно, что Муссолини с первых же дней стремился воскресить в своих отрядах "древнеримский" дух. В этом отношении пример показал еще Д'Аннуцио, большой мастер по части ритуала, помпы, декоративности: недаром § 14 его фиумской "хартии" декретировал "красоту жизни", как символ веры. Вслед за ардити фашисты усвоили ряд внешних манер и церемоний античного Рима: салютование поднятием вверх правой руки, римский боевой крик "эйя-алала", ликторский значок, римское обозначение боевых единиц - легионы, когорты, манипулы, центурии и т.д.

В этих показных, театральных эффектах, напоминающих больше кино, чем историю, был, однако, свой расчет и свой внутренний смысл. Эффекты вообще в крови итальянцев, и, как реальный политик, Муссолини никогда не упускал случая к ним прибегнуть: патриотическая эстетика ему существенно нужна для успеха. Но вместе с тем у него, несомненно, был и более глубокий замысел: связать современную Италию непрерывной нитью живой традиции с древним Римом, Италией Средневековья, Ренессанса и всей новой истории. Тем самым как бы расширялся, раздвигался национально-патриотический горизонт, обретали твердую и плодотворную почву нация и национальная культура. Итальянские политики последнего времени ограничивали память итальянского государства эпохой Кавура и Гарибальди. Нужно было убрать эту искусственную завесу, этот самодельный рубеж. Нужно было воскресить в умах и сердцах полузабытую преемственность бессмертных преданий - от основания Рима к Витторио Венето и от Сципиона к Гарибальди. И форум, и замок Ангела, и Ватикан, таким образом, вдруг чудесно оживали, превращались из пышных музейных гробниц в живые символы живой культуры: l'antico valore nigli italici cour non e ancor morto! "Фашизм - гласит четвертый член фашистского декалога - есть гений возрожденной расы, латинская традиция, неизменно действенная в нашей тысячелетней истории, возвращение к романской и одновременно христианской идее государства, синтез великого прошлого с лучезарным будущим".<<45>>

Опять-таки задача здесь только поставлена, - задача почетная и огромная. Ее разрешение по плечу лишь бурному взрыву культурно-национального творчества, целой культурной эпохе, новому Ренессансу. Однако он должен сопровождаться или, вернее, предваряться приливом государственного созидания, политического цветения. Этим приливом и стремится стать в первую очередь и непосредственно - фашизм.

Он хочет воплотить в жизнь основы новой госудрственности, в крне преобразовать существующее демократическое государство. Фашизм пронизан пафосом антилиберальным и антидемократическим. Пожалуй, именно здесь наиболее существенная и устойчивая его черта, его острие, его "изюминка".

Правда, в 1919 году он выступал на парламентских выборах с ультра-демократической программой. Но это обстоятельство не мешало Муссолини одновременно держать за пазухой камень против формально-демократического государства. Очевидно, он был бы не прочь "овладеть демократией" для ее упразднения, - по стопам Ленина, в течение чуть ли не всего 1917 года выступавшего защитником идеи Учредительного Собрания и добивавшегося победы большевиков на выборах в него.

"Марксизм - не догма, а руководство к действию" - пояснял при этом свою тактику вождь русской революции. "Фашизм - не музей догм и бессмертных принципов" - вторит ему из Рима его ученик и враг.

Еще будучи социалистом грядущий диктатор Италии заявлял себя яростным противником и обличителем демократического строя. В своей борьбе с реформистами он беспощадно бичевал пороки и язвы парламентаризма. Он опирался при этом на революционный синдикализм, на Сореля, на "левую" критику буржуазно-парламентских порядков. Его психика органически не принимала либерализма. Про него справедливо утверждают, что он мог быть чем угодно, - коммунистом, католиком, ницшеанцем, - но только не либералом.

"Качество для нас важнее количества, - писал он в те времена на страницах провинциального социалистического листка "La lotta di classe". - Отборное меньшинство, полное крепкой веры и знающее свою цель, нам дороже кроткого, терпеливого стада, покорного пастуху и разбегающегося при первом волчьем крике. Выборы - лишь средство, эпизод в борьбе, на которую мы тратим все наши силы, и вовсе не ради только выполнения избирательных обещаний".

В 1915, уйдя от социалистов и ратуя за военную интервенцию Италии, он не жалеет слов для обличения демократического парламента. "Что касается меня - заявляет он в одном из тогдашних своих выступлений, - то я все тверже убеждаюсь, что для блага Италии полезно было бы расстрелять дюжину депутатов, а также сослать на каторгу хотя бы несколько экс-министров. Я все более утверждаюсь в мысли, что парламент в Италии - это чумная язва, отравляющая кровь нации. Необходимо вырезать ее".

В 1919, став фашистом, он продолжает по отношению к "великим принципам 1789", в основном, ту же линию: критика, отрицание, борьба. И самый язык его, в общем, тот же, явственно отдающий Сорелем: "с 1876 года - пишет он в ["]Popolo["] 20 марта 1919 - Италией правит шайка адвокатов, услужающая меняющимся и своеобразным группам спекулянтов. Это - профессионалы парламентской политики, не опирающиеся ни на какой прочный класс нации, ни на земледельцев, ни на индивидуалистический капитализм, но сохраняющее равновесие, опираясь сегодня на одного, завтра на другого. Эта шайка лишена глубоких инстинктов и наделена лишь неизменною сноровкой эксплуатировать - путем лукавства, лжи, а также специального искусства, именуемого демагогией - народные инстинкты. Это ей позволяет держаться за власть".<<46>>

Позднее, в годы жестокой и непосредственной борьбы с красной революцией, фашизм уже не может довольствоваться лишь критикой либерально-демократических установлений, а принужден решительно противопоставить им сое собственное понимание государственной власти. Бессилие демократического правительства перед лицом революции заставляет Муссолини перейти к прямому действию в практической политике и к обоснованию национальной диктатуры в области политической идеологии. "Я никогда не говорил, пишет он летом 1921, - что период широчайшей свободы, величайшей выборной демократии уже близок. Возможно, что грядущие десятилетия увидят бесславный конец всех демократических завоеваний. От правления многих и всех, - предельный идеал демократии, - вероятно, вернутся к власти немногих и одного. В экономике опыт управления многих и всех - уже провалился: в России ныне возвратились к диктатору завода. Политика не замедлит последовать за экономикой. Мне представляются туманными судьбы всеобщего голосования и пропорциональных добавлений к нему. Скоро они станут строй игрушкой. Быть может, люди еще почувствуют острую тоску по диктатуре".

В феврале 1922 он высказывается на этот счет уже более уверенно и категорично. "Мировая войны, - говорит он, - эта война демократии par excellnce, долженствовавшая реализовать для наций и классов бессмертные демократические принципы, на самом деле открывает собою эру антидемократии. XIX век был преисполнен лозунгом все, этим боевым кличем демократии. Теперь настало время сказать: немногие и избранные! Жизнь возвращается к индивидууму... Тысяча признаков свидетельствует, что нынешнее столетие является не продолжением минувшего, а его антитезой".

По мере развития борьбы за власть и усиления фашизма антидемократическая его направленность становится все более заостренной. В политике дня ему приходится воевать сразу на два фронта: против неуклонно слабеющей левой революции и против римского парламентарного правительства, тоже достаточно бессильного, беспомощно качающегося из стороны в сторону. Когда в 1922 году кабинет Факта объявил 1 мая национальным праздником, фашистские "Иерархия" и "Попола" отозвались на это мероприятие вызывающей, гневной и до оскорбительности ясной статьей. "Высшей целью фашизма - значилось в ней - является разрушение либерального государства. Правительственная система, подобная нынешней, покоящаяся лишь исключительно на компромиссе, на золотой середине, на ухищрениях, - уже осуждена историей. Либо рукою внешнего врага либо внутренним восстанием с итальянской демократией будет покончено. Патриотизм настаивает на втором варианте".

Ссылаясь на благо самого народа, фашисты атакуют демократический строй. "Необходимо, - твердит Муссолини, - разрушить алтари, воздвигнутые демосу, ее величеству массе, но это не значит. что не следует заботиться об ее благосостоянии".

Уже после переворота, достигнув высшей власти, вождь победоносного фашизма счел нужным возвратиться к той же теме в специальной статье, напечатанной в "Иерархии" весною 1923 года. Там он развенчивает идеал свободы и противопоставляет ему новые ценности. В торжестве фашистской диктатуры он усматривает не случай, не временное стечение обстоятельств, не печальную и преходящую необходимость, а вещий знак новой исторической эпохи, значительной и неотвратимой.

"Либерализм - пишет Муссолини в этой нашумевшей статье - не есть последнее слово, окончательная формулировка искусства управлять. Либерализм - метод 19 века, характеризующегося двумя основными явлениями: развитием капитализма и утверждением чувства национальности. Нельзя быть уверенным. что этот метод непременно подойдет и к 20 веку, уже сейчас весьма отличному от своего предшественника. Факт весит больше книги, опыт больше доктрины. Послевоенный опыт знаменует поражение либерализма. В России и в Италии доказано, что можно править помимо и против всякой либеральной идеологии. Да и что такое либерализм? Всеобщее избирательное право и прочие, ему подобные вещи? Следует ли вечно терпеть парламент, дабы он являл собою недостойный спектакль, возбуждающий общее отвращение? Следует ли во имя свободы предоставить кому-либо свободу убить свободу всех? И нужно ли уступать место тем, кто объявляет о своей вражде к государству и работает над его разрушением?

Фашизм бросает либеральные теории в корзину. Когда группа или партия находится у власти, она обязана в ней укрепляться и защищаться против всех... Люди устали от свободы... Теперь свобода уже перестала быть той непорочной и строгой девой, ради которой боролись и гибли поколения второй половины прошлого века. Для взволнованной и суровой молодежи, вступающей в жизнь на утренних сумерках новой истории, есть другие слова, вызывающие обаяние, гораздо более величественное. Эти слова: порядок, иерархия, дисциплина.

Фашизм не боится прослыть реакционным и объявить себя антилиберальным... Пусть знают раз навсегда, что фашизм не знает идолов и не боготворит фетишей. Он уже раз прошел и, если это будет нужно. еще раз перейдет спокойно через обезображенное, уже полуистлевшее тело богини Свободы".

Эта цитата чрезвычайно характерна для Муссолини. В ней бесспорно слышится отзвук его социалистического прошлого; по его собственным словам, "социализм это такая вещь, которая входит в амую кровь". Конечно, не случайно рядом с фашистской Италией он упоминает большевистскую Россию. Неда же он никогда не скрывал своего уважения к Ленину.

Он отвергает формальную демократию, как устаревшую политическую форму плутократической эпохи. Он говорит о государстве труда. Он сходится с большевизмом в стремительном отрицании свободы, как самоцели, и в утверждении первенства государства над бунтующим индивидом. Он подражает большевизму в организационных методах в строительстве партийной диктатуры. Но если большевизм, следуя за Марксом, создает классовое государство, единовластие пролетариата, как переходную стадию на пути к социализму, - то Муссолини хочет сделать партийное государство воплощением и стражем свей нации. "Фашизм - гласит второй член фашистского декалога - есть Италия буржуазная и пролетарская, Италия трудящихся, противополагающая мифу классовой борьбы и гражданской войны действенное сотрудничество всех граждан в целях возрождения счастья родины".

Тут уже существенно иная, не социалистическая концепция. Громя вместе с социалистами "международную и отечественную плутократию",<<47>> фашизм в то же врем отрицает как большевистский путь классовой революции, так и старомодные реформистские рецепты эволюционного прогресса в рамках формального демократизма. Он хочет вступить на некий третий путь.

Вместо классовой борьбы - социальная солидарность. Вместо принципов свободы и равенства - идея иерархии. Этой последней суждено было занять особо почетное и актуальное место в сонме фашистских идей-сил. Не случайно руководящий партийный журнал получил название "Иерархия", причем уже самая обложка его выглядела достаточно выразительно: на ступенях лестницы в семь ступеней изображены семь женщин с трубами, обращенными к небу. И в первом же номере журнала статья вождя разъясняла как внутренний философско-исторический смысл иерархической идеи, так и практическое ее значение.

"Кто говорит об иерархии, - писал в этой статье Муссолини, - тот имеет в виду ступени человеческих ценностей, меру ответственности и обязанностей. Кто говорит об иерархии, разумеет дисциплину. Мировая история являет нам панораму иерархий. возникающих, живущих, меняющихся, увядающих и умирающих. Дело, значит, в том, чтобы сохранить подлинные ценности тех иерархий, которые не решили исчерпывающе свои задачи. Дело в том, чтобы стволу некоторых иерархий привить новые жизненные элементы. Дело в том, чтобы очистить место для новых иерархий. Так сомкнется прошлое с будущим"...

Но на кого опирается фашистское движение? Каким силам обязано оно своим триумфом?

11.

Социальный облик фашизма.

К 1921 году черные рубашки становятся уже заметным фактором итальянской политической жизни. В них облекаются многие, кого испугал призрак большевистской революции, кому худо живется, кто чувствует себя обиженным, обделенным, обездоленным.

Большой успех выпал на долю фашизма в кругах молодежи, ставшей ядром и непосредственной средою нового течения. Уже впечатления школы начала 20 века подготовили итальянское юношество средних классов к фашистскому кругу идей: либералы, стремясь отвратить симпатии нового поколения от Ватикана, воспитывали в нем нелюбовь к древнему Риму; сказывалась также и работа националистов. Война, оросив патриотизм интеллигентной молодежи жертвенной кровью, усилила его напряженность и, главное, действенность; вместе с тем она поселила в душах семена "иллегализма", веру в могущество силы, сомнения в универсальной значимости права и правовых путей. Нельзя отрицать, что подчас эти семена войны давали колючие всходы и достаточно горькие плоды. Чтобы ввести в русло и обратить на пользу бурливый водный поток, требуется твердая воля и ясный направляющий ум. Сила, конечно, имеет свои права, но чтобы стать творческой, она должна быть осмысленной. Голое насилие - карикатура силы и результат бессилия, слабость, рядящаяся под силу.

Лидеры фашистов живо ухватились за военную молодежь, хотя их первоначальные настроения - республиканские и революционно-синдикалистские - не всегда и не во всем соответствовали состоянию ее умов. Но, рано созревшая, выбитая из колеи и жаждущая дела, она была им существенно необходима: без нее они остались бы штабом без армии. В основном она вполне подходила для их целей, антибольшевистских, патриотических и "цезаристских". Они рассчитывали в дальнейшем переделать ее окончательно по своему образу и подобию.

И фашизм демонстративно объявляет себя "партией молодежи" и свое дело - "ставкой на молодость". Его задача - "омоложение нации". Он говорит о "ритме жизни", об усилении темпа "обращения крови". Маринетти - итальянский Маяковский - предлагает заменить Сенат "Советом юнейшин". Восторженная молодежь фиумских отрядов Д'Аннунцио перекочевывает к фашистам - всерьез и надолго: фашизм для нее - реванш, прибежище, радость. Любимейший фашистский гимн посвящен юности и юношеству, "весне красоты":

Giovinezza, giovinezza,

Primavera di bellezza.

Nel fascismo e la salvezza

Della nostra liberata.

Среди студенчества фашизм обретает сплошные массы последователей. И по мере того, как его кадры наполняются пылающей молодостью, - растет его порыв, смелеет его тактика, ширятся его планы. В противоположность красным пролетариям, расслабленным антимилитаристской пропагандой и лишенным авторитетного руководства, черные рубашки начиняются горячей проповедью героизма и муштруются в духе суровой орденской дисциплины. "Фашистский воин не знает ничего, кроме своего долга - провозглашает устав фашистской милиции. - Его единственное право - исполнять свой долг и любить его...<<48>> Повиновение этой добровольной милиции должно быть слепым, безусловным и почтительным - вплоть до высшей степени иерархии, высшего начальника и исполнительного комитета партии".

Но ведь юность имеет и свои пороки: порывистость, нетерпимость, вспыльчивость, излишняя самоуверенность. А если юность вдобавок разнуздана войной, разнуздываются и ее пороки. Несмотря на уставы и правила, движение черных рубашек, подстрекаемые местью и ненавистью, часто утрачивает в пылу борьбы сознание разумных границ. Там звенят оконные стекла союзного консульства за грехи коварного Версаля, здесь пылает белый кооператив за компанию с красным, там страдают невинные от лихих налетов буйной ватаги, тут вершится злобное издевательство над поверженным уже врагом. То здесь, то там прорываются излишествами violenti senza scopo - бессмысленные насильники.

Эти безобразия создавали у некоторых впечатление, что перед ними - "шумное движение, опирающееся более на мускулы и оружие, чем на мозги" (отзыв "автономного социалиста" Дж. де Фалько). Однако трудно отрицать, что у вождей фашизма имелись и мозги. Они ими настойчиво пользовались для оправдания мускулов и оружия. Они доказывали, что победить красную революцию можно лишь ее собственными средствами. Они заимствовали у последней и философское оправдание печальных излишеств: лес рубят - щепки летят!..

Если "нация двадцатилетних", военная молодежь оказалась живой сердцевиной, ударным авангардом фашизма, то это не значит, конечно, что ею и исчерпывались его человеческие ресурсы. Фашизм явился характернейшим отражением интересов и настроений так называемых "средних классов".<<49>>

За ним пошла интеллигенция, в массе своей довольно безболезненно отрекшаяся от сумеречных кумиров либерально-демократического государства. К нему охотно примкнуло чиновничество, материально обездоленное, страдавшее от падения лиры, досадливо следившее за флиртом власти с рабочими, за ростом заработной платы в области труда физического при всеобщем забвении о труде умственном. И, главное, фашизму пришла на помощь буржуазия, испуганная красным призраком и разочарованная в демократических кабинетах официального Рима.

Крестьяне-собственники, мелкие коммерсанты, домовладельцы, рантье, затем и крупная буржуазия, капиталисты, даже волей-неволей и помещики - вся эта пестрая смесь политических устремлений и социальных сил объединяется против большевизма за фашизм. Следует сюда еще прибавить значительную часть верующих католиков, возмущенных антирелигиозной проповедью экстремистов. В результате получился внушительный, хотя и чрезвычайно разномастный, блок, против которого красные не смогли выдвинуть ни единства действий, ни воли, ни подлинного энтузиаза, ни способноти, ни материальных средств. Наскок анархии пробудил инстинкт самозащиты у буржуазии и обостренное увство родины у интеллигенции. Патриотическая горечь одних сочеталась с классовой заинтересованностью других. Фашизм ощущал под собою твердую почву: ему предлагали свои услуги многочисленные друзья и могучие попутчики.

Эту истину не склонны отрицать и его политические противники. "Яркость и оригинальность фашизма - пишет, например, Н.Иорданский - обнаруживается только тогда, когда он подходит к социально-политическим проблемам крестьянства и мелкой буржуазии". В глазах советского автора, фашизм - "ловкий компромисс буржуазии с деревней".<<50>> Верное наблюдение! Но было бы, пожалуй, справедливо сказать, что социальный "компромисс", легший в основу фашизма и сознательно им учтенный, был на деле еще более широк, многогранен и емок.

Легко себе представить сколько изощренной изворотливости необходимо было проявлять фашистским вождям в этой кипучей обстановке, в этих редкостно сложных условиях: чем больше союзников и попутчиков, тем больше хлопот и опасностей! Запутанность положения усугублялась географическими особенностями Италии. На каждом большом участке фашистское движение неминуемо приобретало особенный привкус, локальный оттенок. В Триесте и вообще на северо-восточной границе оно окрашивалось по преимуществу в националистические и противославянские тона. В долине По, в районе Феррары и Мантуи ему приходилось выступать в крестьянском ("кулацком") облачении - против домогательств сельского пролетариата. В Болоньи и везде, где развился на казенные средства красный кооперативизм, за него цеплялся крупный и мелкий торговый люд. В Пизе, во Флоренции и других университетских центрах под его знаменем собирается интеллигенция, тогда как в тосканских деревнях, где отсутствуют батраки, но волнуются меццадри, оно притягивает к себе оторопелых помещиков. В одном месте в него вливаются воинствующие католики; в другом к нему пристают антиклерикалы и масоны. На севере оно испытывает сильные республиканские влияния; на юге, не знавшем большевизма, им не брезгуют местами и чистокровные монархисты. Нужно было время, чтобы перебродили встревоженные страсти, улеглось народное море, отстоялась и определилась новая идеология послевоенной Италии. Нужны были последние и решительные схватки, чтобы установилось относительное социальное равновесие на основе произведенного испытания всех втянутых в состязание сил. Но все же можно сказать, что основные черты и тенденции наступающего фашизма начали обозначаться значительно раньше, еще на фоне революционного сумбура конца 1920 года.

"Так создавалось движение. Элементы, побуждаемые положительными интересами или послушные своему идеалу, элементы, вышедшие из армии, из буржуазии, из промышленности, из денег, из школы, неутоленные страсти, подавленная ненависть, нарушенные обещания, оскорбленные чувства, все безумие войны и все послевоенные ферменты, собранные, сосредоточенные в известный момент и в атмосфере вулкана: - вот из чего вышел фашистский взрыв в Италии".<<51>>

Социалистические и особенно советские авторы, характеризуя фашизм, обыкновенно определяют его, как чисто классовую, буржуазную реакцию против итальянского революционного движения рабочих и батраков: "защита интересов буржуазии, утверждение ее диктатуры против диктатуры пролетариата - такова основная заповедь фашизма".<<52>> Однако сами фашисты оживленно оспаривают такое толкование. Они утверждают, что фашизм, олицетворяя собою порыв общенациональный и потому надклассовый, с первых же месяцев своего существования был одинаково направлен как против непомерных требований пролетариата, так и против жадных аппетитов буржуазии. "Фашизм - пишет, например, пылкий французский его поклонник К.Эймар - есть восстание средних классов против сил национального распада и воинствующего космополитизма с одной стороны, и против чрезмерных домогательств пролетариата, а также наглых притязаний нуворишей - с другой; восстание прозорливого патриотизма против антипатриотизма и чувства социальной справедливости против безнравственности новых, скандально нажитых богатств".<<53>> Нам уже приходилось упоминать о фашистских выпадах против "плутократии". Следует прибавить, что вместе с тем в своих речах Муссолини не уставал и не устает повторять о сверх-классовом характере фашистского государства: "Фашистское правительство - твердит он рабочим - не собирается, не может, не хочет делать антирабочей политики: это было бы глупо и бессмысленно... Вам нечего бояться моего правительства... Наше государство примиряет интересы всех классов. Оно хочет величия Нации".

Одно из первых воззваний диктатора после победы было обращено к людям труда: "Трудящиеся, - гласило оно, - не должны смотреть на правительство, как на своего прирожденного врага. Они найдут в правительстве естественное средство своего возвышения".

Когда в палате депутатов, на первом заседании после фашистского переворота Д'Арагона высказал обычный социалистический взгляд на буржуазное происхождение фашизма, Муссолини в своем ответном слове счел нужным специально остановиться на вопросе об отношении правительства к буржуазии. "Не говорите, - заявил он, - что фашистская политика будет услужать капиталистам. Есть буржуазия и буржуазия. Есть буржуазия, которую вы сами принуждены уважать в плане технической и исторической необходимости. Ибо и вы чувствуете, что это интеллигентная и продуктивная буржуазия, созидающая и направляющая промышленность, необходима. В текущий, по крайней мере, период истории без нее не обойтись. И есть буржуазия невежественная, ленивая и паразитарная. Но, однако, уничтожив ее, сам Ленин теперь стремится поставить на ее место буржуазию направляющую и творческую. Будьте спокойны: если капиталистические круги надеются, что мы снабдим их чрезмерными привилегиями, они ошибутся в ожиданиях. Никогда они их от нас не получат. Но если, с другой стороны, некоторые рабочие круги, обуржуазившиеся в дурном смысле этого слова, рассчитывают извлечь из нашей системы несправедливые преимущества, избирательные или иные, - они тоже обманутся. Никогда уже им их не видать".

Эта тирада очень характерна для идеологии фашизма. "Если буржуазия хочет видеть в нас громоотвод, она ошибется" - твердил Муссолини в 1920. Фашизм объявлял себя "другом предпринимателей, но не буржуазии".

Однако одно дело идеология, а другое - реальная основа, действительный социальный облик движения. Субъективные устремления руководящих исторических деятелей отнюдь не могут считаться единственной или даже главной пружиной больших исторических событий и социально-политических процессов. Историческая объективная логика, обусловленная интересами, чувствами, действиями огромных человеческих масс, имеет свои законы и знает свои категории. Вожди принуждаются приспосабливать заветные свои цели к непосредственным массовым интересам и настроениям, чтобы тем самым обеспечить поставленным целям торжество. Но зачастую, воплощаясь, первоначальные планы претерпевают существенные метаморфозы, ибо, как это еще отметил один из историков христианской церкви, "победа какой-либо идеи есть порча этой идеи".<<54>>

Историки фашизма довольно единодушно отмечают, что за три года своей дороги к власти он пережил немалую эволюцию: в 1922 году он уже далеко не тот, что в 1919. Выступления Муссолини в первые месяцы жизни фашистских отрядов носят еще на себе резко выраженный социалистический налет. Но уже начиная с осени 1920, когда "новые рекруты" обильно заполняют собою боевые линии черных рубашек, когда появляются и достаточно солидные денежные средства, обеспечивающие развитие дальнейшей борьбы, - в речах вождя мало-по-малу замирают некоторые старые ноты и всплывают некоторые новые. С особой внушительностью и все усиливаясь, звучат мотивы национальной дисциплины, иерархии, порядка, традиции. Все меньше слышно о "левой программе, стремящейся осуществить политическую и экономическую демократию", о "частичной экспроприации капитала", о "передаче железных дорог пролетарским организациям", о "чрезвычайном прогрессивном налоге" и прочих мерах обуздания "плутократии", заводятся новые речи насчет монархии и республики, насчет клерикализма, папы, религии и т.д.

Вдумываясь в эту затейливую трансформацию, невольно приходишь к выводу, что перед нами - сложное, многостороннее социально-политичесое явление. Сазать, что фашизм есть сторожевой пес буржуазии так же просто, как объявить его священным гением аи, исцелителем всех болезней, вместилищем всего высокого и прекрасного. Такие плакатные, упрощенные подходы и стилизованные, схематические клички мало что объясняют и годны разве лишь для злободневных целей практической уличной политики. Следует внимательнее и "бескорыстнее" проследить внутреннюю сущность изучаемого предмета в ее развитии и полноте.

Изменяются предпосылки фашизма - эволюционирует и фашизм, эволюционирует и Муссолини. Чутьем политика он безошибочно учитывает, что только величайшая гибкость может сохранить и спасти движение. Не прояви гибкости и приспособляемости фашистская верхушка - фашизм увял бы и погиб от худосочия, отцвел бы, не успев расцвесть, точь-в-точь как "ардитизм" великолепного Д'Аннунцио. Но гибкость обоюдоостра. Не всегда различима грань, отделяющая тактическую эволюцию от органического перерождения. Эта проблема, в связи с большевизмом и нэпом, как известно, некогда очень занимала Ленина и поныне причиняет миллион терзаний его ученикам в России. Но ее вполне уместно поставить, mutatis mutandis, также и в отношении к итальянскому фашизму.

Однако, чтобы лучше уяснить ее, вернемся сначала к внешней истории фашистского движения.